Памятник первостроителям Челябинска: историческая наука против художественного вымысла

15.07.2025

Публикации

Взаимоотношения искусства и исторической науки — тема, достойная отдельного фундаментального исследования. Не зря первые российские историки (Н. М. Карамзин, Н. С. Арцыбашев, М. Т. Каченовский, О. С. Сеньковский, Н. А. Полевой) зачастую были и известными литераторами своей эпохи. Однако постепенно, по мере того как историческая наука все более и более усложняла свой исследовательский инструментарий, их дороги начали расходиться. В наше время уже сложно назвать ученого, в равной степени известного как своими историческими трудами, так и художественными произведениями. Почти все знают и помнят писателя-фантаста Кира Булычева, но многие ли из его поклонников (и даже просто коллег) смогут вспомнить труды И. В. Можейко (настоящее имя писателя) по истории средневековой Бирмы?

 

В XX веке взаимоотношения деятелей искусства и ученых зачастую принимают конфликтный характер. Так, в сентябре 1961 года на организованном Союзом писателей СССР и Институтом истории Академии наук СССР в Государственной публичной исторической библиотеке обсуждении доклада В. Т. Пашуто (будущего, с 1976 года, члена-корреспондента АН СССР) об отражении истории средневековой Руси в художественной литературе звучали многочисленные упреки в адрес литераторов, не слишком-то заботившихся о соответствии своих произведений данным исторической науки. Кстати, принимавший в нем участие историк Н. В. Устюгов, наш земляк, уроженец поселка Синеглазовского Челябинского уезда, на основе анализа ошибок, совершенных литераторами, даже сформулировал семь правил, которыми должны руководствоваться создатели исторических романов. Среди них, например, есть и такие: использовать в произведении типические явления, события, ситуации и героев, характерных для изображаемого периода, оттесняя на задний план повествования все, что отклоняется от таковой нормы; отражать существо описываемых явлений (то есть давать им правильную научную трактовку); не приписывать историческим лицам несвойственные им поступки[i]. Стоит ли говорить о том, насколько спорны были сами эти правила?

 

Прошло чуть менее трех десятилетий, и в апреле 1988 года по инициативе Академии наук СССР, Академии общественных наук при ЦК КПСС и Союза писателей СССР была проведена конференция «Актуальные вопросы исторической науки и литературы», где уже историки отбивались от критики со стороны литераторов. Именно там прозвучат заявления писателя-деревенщика В. П. Астафьева, отказавшего советской истории в научности и призывавшего ученых «покаяться, очиститься». Другой известный автор Д. М. Балашов, исходя из контекста своего выступления, вообще полагал искусство вполнеравнозначным науке инструментом познания исторической реальности. Выступления историков подобной эмоциональностью похвастаться не могли, на собрании этом они фактически оказались в роли мальчиков для битья[ii]. Конечно же, в данном случае скрытой пружиной происходящего стал крах марксистско-ленинской идеологии, подорвавший и доверие общества к научной среде. К счастью, эти времена уже остались позади…

 

Публикуемый ниже документ — лишь один пример подобного конфликта. Автор его — Иван Васильевич Дегтярев — личность весьма примечательная. Пожалуй, один из самых успешных, талантливых краеведов Челябинска, он был известен тем, что все свои выводы делал на строгой источниковой базе. Именно И. В. Дегтярев, потратив немало усилий, отыскал в центральных архивах документы об основании Челябинской крепости. Он же смог найти и опубликовать список первопоселенцев Челябинска.

 

В отличие от многих краеведов, поддавшихся соблазну максимально удревнить срок существования изучаемых ими населенных пунктов, И. В. Дегтярев четко и обосновано отрицал легенды о существовании Александровской слободы и так называемых исетских казаков. В. С. Боже вспоминал следующие слова И. В. Дегтярева, сказанные им во время визита к нему домой: «Не было никакой Александровской слободы, ее Стариков выдумал или поверил в то, что ему сказали челябинские казаки. Вот там, на кухне, лежит топор, иди принеси и отруби мне голову, если это не так»[iii]. Современные историки подтверждают правоту краеведа[iv].

 

Поэтому неудивительно, что именно он и выступил против другого не менее известного земляка — Льва Николаевича Головницкого, отразившего в одной из своих скульптур (в итоге демонтированной из-за ее порчи) пафос вольной, казачьей колонизации края. Несмотря на суровые слова краеведа, все же стоит иметь в виду, что подобные представления в среде обывателей и даже людей искусства были (и до сих пор остаются) чрезвычайно распространены, краеведческая же литература о прошлом Челябинска (особенно досоветском) была невелика. Нет ничего странного, что человек искусства, весьма далекий от научных изысканий, склонный к ярким эмоциональным, экспрессивным переживаниям, в итоге избрал для своей композиции именно такой образ.

 

Интересно и то, как И. В. Дегтярев рисует свой вариант памятника, посвященного основанию города. Если Л. Н. Головницкий обращался к эмоциями, чувствам зрителя, то проект И. В. Дегтярева подчеркнуто сух и призван в первую очередь донести до обывателя исторические факты. Ход любопытный, но вряд ли эффективный, когда речь идет о массовом зрителе. Тем не менее это сопоставление лучше всего отражает ту разницу подходов к истории, что разделяла краеведа, близкого к научной среде, и человека искусства.

 

Публикуемый ниже документ находится на хранении в фонде Челябинского областного отделения Советского фонда культуры, хотя адресован он был совершенно иной организации — Всероссийскому обществу охраны памятников истории и культуры. Резолюция на нем дает возможность разрешить это противоречие: письмо перенаправили заместителю председателя правления отделения СФК Сергею Ивановичу Барсукову, человеку весьма активному, часто выступавшему в то время на местном телевидении[v]. Решение вполне логичное, ведь средства на установку предлагаемого И. В. Дегтяревым памятника было логично запрашивать именно в СФК, а не в ВООПИК, задачей которого было охранять и восстанавливать, а вовсе не возводить новые монументы.

 

Документ публикуется нами в соответствии с общепринятыми правилами археографии. Сохранены написания слов прописными (заглавными) буквами, в комментариях отмечены фразы, напечатанные с нижним подчеркиванием. Без оговорок исправлено несколько опечаток, в остальном текст передается в авторской орфографии и пунктуации. В квадратных скобочках дописаны сокращения, а также пропущенные автором буквы и знаки препинания.

 

Предисловие, подготовка текста к публикации — кандидата исторических наук, главного археограф Объединенного государственного архива Челябинской области М. А. Базанов.

 

 

 

Официальное письмо челябинского краеведа И. В. Дегтярева председателю Челябинского городского отделения ВООПИК Л. А. Ивановой с критикой памятника, посвященного первостроителям города Челябинска и предложениями о создании нового монумента

 

2 февраля 1988 г.

 

Председателю Челябинского городского

отделения Всероссийского общества охраны

памятников истории и культуры

тов. Ивановой Л. А.

 

Члена Совета Челябинского городского

отделения ВООПиК, краеведа-историка

Дегтярева Ивана Васильевича

 

ЗАЯВЛЕНИЕ

 

Решением сессии городского совета н[ародных] д[епутатов] от 16 марта 1982 года, рассматривавшей вопрос о мероприятиях по подготовке к 250-летию Челябинска, предусматривалась установка в 1986 год[у] на площади им. Ярославского памятника («памятного знака») в честь основания города.

 

Выполнить это решение значило — воздвигнуть некое мемориальное сооружение, которое несло бы в себе информацию о том, когда и как появился наш город.

 

С сожалением приходится констатировать, что такое сооружение создано не было. Вместо него, памятника на конкретную личность, в сентябре 1986 года в городе, на набережной Миасса, было установлено скульптурное сооружение[,] представляющее собой художественное произведение на вымышленный сюжет[vi]. Сооружение изображает человека (русского мужика), стоящего с топором у начатой им стены примитивного тынового острожка и пристально всматривающегося вдаль. На скульптуре надпись: «Первостроитель»[vii]. По наличию этой надписи сооружение именуется — «Памятник первостроителям города»[viii].

 

Памятник этот, по словам автора его, скульптора Л. Н. Головницкого, задуман им был как «произведение, в котором бы нашел отражение собирательный образ русского первопроходца, человека из народа, одного из первостроителей города»[ix]. («Челябинский рабочий» за 1 января 1986 г.)[x]

 

В том же смысле высказался автор памятника на митинге при его открытии: «Я попытался в одной фигуре воплотить черты тех, кто заложил на этом месте казачий форпост Челябу, старался показать и мудрость первостроителей, выбравших это идеальное для города место и их вольнолюбивый непокорный дух…»[xi] («Челябинский рабочий» за 14 сентября 1986 г.)

Как видим, в представлении автора памятника, Челябинск был основан в виде поселения неких русских вольных людей-казаков, неких скитальцев, нашедших для себя это место и тут обосновавшихся. Этот его взгляд и выражает изображенная на памятнике ситуация.

 

Такое представление о возникновении Челябинска не соответствует исторической правде. Достоверно известно, Челябинск появился как правительственная крепость, возведенная по распоряжению властей, и строилась эта крепость, как и соседние две, Миасская и Чебаркульская, силами воинских команд регулярных частей. Причем же тут какие-то «первостроители» Челябинска, [«]вольнолюбивые, непокорные казаки»? Не было таковых. Фантазия это все.

Памятник включен в число экскурсионных объектов и экскурсантам, молодежи и гостям города, внедряется в сознание мысль, что Челябинск появился в качестве стихийно возникшего поселения разных вольных русских людей — первопроходцев. Стыд и позор. Не знаем истории рождения своего города, занимаемся профанацией.

 

Создавшееся положение терпимо быть не может. Памятник, искажающий историческую истину, вводящий людей в заблуждение не имеет права на существование и должен быть убран. Здесь надо еще и то сказать, что не имеет права на существование этот памятник и в юридическом отношении, ибо не было решения горисполкома о создании объекта под названием — «Памятник первопроходцам-первостроителям».

Итак, установленное в городе скульптурное сооружение — «Первостроитель» не может быть признано «Памятником в честь основания Челябинска». Памятник должен быть создан другой, который бы отражал действительные, а не мнимые события и факты.

 

Памятник [(]назовем его Монумент[)] должен быть сооружением архитектурным, а не скульптурным. Его не следует превращать в памятник тому или иному человеку. Назначение его — увековечить само событие, зримо отобразить относящиеся к возникновению Челябинска факты. Исходя из этих целей надо, во-первых[xii], поместить на монументе, на его лицевой грани, текст документа, где говорится о ФАКТЕ и ВРЕМЕНИ заложения Челябинской крепости (выдержку из известного доношения Тевкелева Татищеву: [«]…сего сентября 2 дня на реке Миясе в урочище Челяби, из Миясской крепости в тридцати верстах, заложил город…»), изобразив этот текст, и подпись Тевкелева, с сохранением подлинной графики документа. Во-вторых[xiii], монумент должен отвечать на вопрос о ЦЕЛЕВОМ НАЗНАЧЕНИИ крепости, ради которой она и строилась, надо отобразить тот факт, что крепость появилась в качестве одной из станций на дороге, связывавшей Исетский край с Оренбургом. Для этого следует поместить на одной из граней монумента СХЕМУ этой ДОРОГИ, показав на ней начальный пункт (Теченскую слободу — современное село Русская Теча), крепости Миасскую, Челябинскую, Чебаркульскую, пристань Верхояицкую (современный Верхнеуральск) и конечный пункт — Оренбург (современный Орск). В-третьих[xiv], следует увековечить ОБЛИК ЗАРОДЫША Челябинска, облик первоначальной крепости, построенной в 1736 году, поместив ее изображение на одной из граней монумента, показав тем самым, что стены ее были не тыновые (как иногда изображают ее на сувенирах), а рубленые.

Вот те истины, относящиеся к истории возникновения Челябинска, утверждать которые в сознании людей должен этот монумент «В ПАМЯТЬ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА».

Прошу вас, уважаемая Лидия Андреевна, поставить поднятый мной вопрос на рассмотрение в соответствующей инстанции.

 

К сему:                                                                                    И. Дегтярев

 

2 февраля 1988 г.

 

[…][xv]

 

Резолюция: Т. Барсукову для сведения.[подпись неразб.] 31/VIII—[19]88.

 

ОГАЧО. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 10. Л. 1—4. Автограф. Машинопись.